— Брысь отсюда, дармоед, пока цел!

Я думала, кот пулей бросится наутек, а он вдруг остановился, медленно повернул голову и смерил меня скучающим взглядом желтых ленивых глаз — словно только сейчас увидел! — и спокойненько сел на землю. Впервые на его равнодушной морде появилось нечто вроде любопытства:

— Вы это ко мне обращаетесь?

Я рванулась еще раз и еще: до кота было меньше, чем полшага, но этот прохвост отлично знал о своей недосягаемости.

— Ну, доберусь! Ну, схвачу! На кусочки! На мелкие кусочки! — Я вся исходила гневом.

— Вы в этом уверены? Мр-р, интересно. Даже любопытно, я бы сказал…

И тут желтоглазый нахал, казалось, отвлекся, забыл обо мне, о страшных моих клыках, сверкающих почти у самого его носа, и с самым заинтересованным видом стал перебирать мягкой лапкой какие-то травинки и щепочки. Более дурацкого положения я в жизни не знала. Из дома выбежал Ахмат:

— В чем дело, Гитче? — он даже не заметил, как мучитель-кот в ту же секунду бесшумно скрылся в высокой траве у плетня.

Я умолкла и обессиленно повалилась на землю.

— Потерпи немного, собачка! Сейчас вынесу тебе поесть.

Он принес мне груду теплых куриных костей и кусок хлеба.

Кости были восхитительны! Едва я успела их оценить, как на моих зубах хрустела последняя — самая маленькая. За хлеб я взялась уже поспокойнее, но спокойно его съесть мне не дали. Из дома выкатился маленький человечек, видимо, детеныш Ахмата, — ростом не выше меня, толстенький, красноморденький. Переваливаясь с боку на бок на своих коротких и босых ногах, он подбежал ко мне, неожиданно стукнул кулачком по носу, схватил мой кусок хлеба и поднес его ко рту. Я визгливо вякнула не своим голосом. Рассерженная хозяйка выскочила из дверей, схватила своего малыша, звонко шлепнула по тугим окорочкам и потащила в дом. Возле крыльца она остановилась, подняла с земли толстую палку и бросила ею в меня. И снова я жалобно вякнула — больше от удивления, чем от боли. Ну, а брошенный детенышем хлеб я, конечно, доела.