– Валерия Павловна, видите ли…

Черт, как бы потоньше…

– Видите ли… Нам надо вас ещё раз дактилоскопировать…

Жалко, здесь нет какого-нибудь кинорежиссёра, зафиксировать непередаваемую словами мимику Валерии Павловны. Главная роль в Голливуде была бы у неё в кармане. Куда там Мерил Стрип до Мудролюбо-вой. Личико у нашей гостьи сначала свело, потом развело, потом… Нет, не буду даже пытаться…

– За… Зачем?

– Это не наши капризы, Валерия Павловна. Эксперты требуют два экземпляра, а у нас ксерокс сломался. Извините, я вас сразу не предупредил, запамятовал…

Поверьте, я в отличие от напарника не пьян, даже не прикладывался. И не болен, температуру с утра мерил. Но что прикажите Мордолюбовой грузить?

Не дав Валерии Павловне опомниться и обдумать ответ, я хватаю её руку и пускаю в ход валик, пропитанный гуашью. Заглядывает Укушенный.

– Заткнись!!!

Укушенный уходит. Пока Мордо… тьфу ты, Мудролюбова не вышла из предобморочного состояния, шлёпаю её ладони о лист бумаги и гоню в душевую.

– Вот и все, а вы боялись… Бегом в душ, и домой.

Благодаря раздолбайству завхоза Гасаныча горячей воды в душе нет, а холодной типографская гуашь отмывается скверно и, главное, долго. Оставив Валерию Павловну в умывальной, рысью мчусь назад, в кабинет. Жора как сидел, так и сидит в клине.

– Где ключи?

– Что?.. Ка… Какие ключи?

– От хаты мордолюбовской, идиот!

Жора не отвечает. Я охлопываю его карманы, нахожу ключи, возвращаю их в сумочку и лечу назад, в душевую.

– Вы забыли, вот, пожалуйста. – Я протягиваю даме сумочку, улыбаясь как можно естественнее. – До свидания. Мужа будем искать. Вы свободны.

По дороге в кабинет пытаюсь вспомнить самые изысканные, самые превосходные ругательные обороты родного языка, но придя, пользуюсь самыми распространёнными, но доходчивыми. (Опускаю.) Выпустив пар, спрашиваю: