-- В больнице.

-- Ну-у, а что с ним такое?

Кровь бросилась ей в лицо, я увидел, как цементная серость щек стала отступать, сменяясь постепенно багровыми нездоровыми пятнами, будто кто-то зло щипал ее кожу.

-- Алкоголик он. В клинику на улице Радио его положили, -- медленно сказала она, и каждое слово падало у нее изо рта, как булыжник.

-- Когда положили?

-- Вчера. Приступ у него начался.

Я положил ручку на стол и постарался поймать ее взгляд, но, хоть она и смотрела на меня почти в упор, казалось, меня не замечала -- выцветшие серые глаза незряче скользили мимо.

-- Приступ? -- переспросил я не спеша. -- В этой болезни приступ называется запоем. Когда он запил?

-- В пятницу, позавчера, -- она больше не плакала, говорила медленно, устало, безразлично.

Вошла Лаврова, положила передо мной листочек. Ее круглым детским почерком было торопливо написано: "Характеризуется крайне отрицательно. Пьяница, бьет жену, а раньше и детей, дважды привлекался за мелкое хулиг., неразборчив в знакомств. Работает шофером в таксомоторном парке, раньше был слесарем-лекальщиком 5-го разряда на заводе "Знамя".

-- Евдокия Петровна, а к мужу вашему, Сергею Семеновичу, ключи в руки не попадали? -- спросил я.

Она шарахнулась, как лошадь от удара, и незрячие глаза ожили: задергались веки, мелко затряслись редкие реснички.

-- В больнице он, говорю же я, в больнице, -- забормотала она быстро и беспомощно, и снова закапали -- одна за другой -- мутные градины слез.

Да, сомнений быть не могло, Сергей Семенович, муженек запойный, папочка нежный, про ключики знал, держал он их в ручонках своих трясучих, это уж как пить дать...

-- Евдокия Петровна, я вам верю, что вы честный человек. Идите к себе домой и подумайте обо всех моих вопросах. И про Сергея Семеныча подумайте. Я понимаю -- он вам муж, кровь родная, но все-таки всему предел есть. Вы подумайте -- стоит он тех страданий, что вы из-за него принимаете сейчас? А я к вам попозже спущусь. У вас ведь телефона нет?