-- Ага, будем считать так, -- сказал я, сдерживая злость. -- Я точно знаю, что это самая лучшая позиция убеждения.

-- Несомненно, -- подтвердила Лаврова. -- Правда, с этой позиции убеждение уже иначе называется...

-- Вот и прелестно, -- согласился я. -- Начните выполнение моего приказа с общего осмотра и составления плана места преступления...

Лаврова с ненавистью посмотрела на улыбающуюся королеву и пошла в кабинет. Я сказал ей вслед:

-- И про заповеди не забудьте... Халецкий не спеша проговорил:

---- Если мне будет позволено заметить, то обращу ваше внимание, Тихонов, на то, что я, в свою очередь, старше и опытнее вас.

-- Будет позволено. И что?

-- Что? Что вы не правы.

-- Это почему еще?

-- В своей молодой, неутоленной жизненной сердитости вы ошибочно полагаете, будто через несколько лет, когда Лена станет опытным, зрелым работником, она будет с душевной теплотой вспоминать о строгом, но справедливом и мудром первом учителе сыска -- Станиславе Тихонове...

-- Не знаю, возможно. Я как-то не думал об этом.

-- Так вот -- нет. Не будет она с душевной теплотой вспоминать о вас. Она будет вспоминать о вас, как о нудном и к тому же жестоком субъекте.

-- Ной Маркович, неужели я нудный и жестокий субъект? С вашей точки зрения?

-- Вас же не интересует, что я буду думать о вас через несколько лет. А сейчас, будучи гораздо старше и опытнее, как вы говорите, -- вообще, я полагаю, что через плотину вашего разума регулярно переливаются волны молодой злости и нетерпимости. Будьте добрее -- вам это не повредит.

-- Может быть, может быть, -- сказал я.

-- Так что вы думаете насчет портрета? -- спросил Халецкий.

-- Я думаю, что где-то здесь поблизости должен валяться гвоздик, на котором он висел.

-- Я тоже так думаю, -- кивнул Халецкий. -- Портрет вор не сбросил -он, видимо, только трогал его, гвоздь выпал, и портрет упал...