Девон, – сказал я устало. – Что же ты, черт возьми, делаешь? Нельзя так себя вести. Нельзя облаивать автобусы. Нельзя от меня удирать.

Он взобрался на скамью, примостился у меня на коленях и потянулся лизнуть меня в лицо. Я обнял его, и хвост его завилял. Завилял, кажется, впервые с тех пор, как мы встретились.

Мне хотелось заверить его, что никогда его не брошу. Но нет – еще не пришло время, еще я не мог этого обещать. Давши слово, пришлось бы его сдержать, – эта собака поняла бы обещание.

Собаки, конечно, не осведомлены о значениях наших слов (хотя с Девоном я не был в этом вполне уверен), но они всегда знают, – вы на их стороне или нет. Мне хотелось как-то дать Девону понять, что он мне небезразличен. Хотелось, чтобы он простил мне шлепок, которым я его недавно наградил. Хозяева собак не святые, и каждый может в трудную минуту потерять терпение, особенно если дело касается безопасности. Что до меня, то я вообще никогда не отличался особым терпением. Однако если вы все время кричите на собаку или бьете ее, то ничего хорошего таким путем не достигнете; она станет пугливой и нервной. Это не просто недостойно человека, это еще и неэффективно.

На протяжении ближайших месяцев мне предстояло многое узнать о себе самом, о своем умении терпеть и о собаках, в первую очередь о том, что я не так уж способен их дрессировать, как мне представлялось.

Как бы то ни было, я имел случай еще раз убедиться, насколько сильны и как бурно проявляются инстинкты Девона. Теперь от меня требовалось найти способ «достучаться» до него, который позволил бы нам обоим остаться в живых.

В ближайшие несколько дней, уезжая и оставляя Девона во дворе (когда он однажды остался один в доме, то вспрыгнул на стол и свалил на пол телефон), я всякий раз видел его в зеркало спокойно сидящим снаружи, перед запертыми воротами. Как это ему удавалось, я понять не мог.