Джулиус и Стэнли теперь по большей части заботились о себе сами. С ними уже не требовалось постоянно заниматься. А Девон нуждался во мне, и я был готов приложить все силы, чтоб вытащить его из мрака, в который он угодил.

Но не мог же я целыми днями поглаживать его щеткой. На очереди был следующий этап кампании за его доверие. Я начал хвалить Девона буквально за все: вот он прошел рядом со мной хоть десять шагов; съел свою порцию и не полез в миски лабрадоров; подошел сразу, услышав мой зов; наконец, просто спокойно сидел. «Хорошая собака, Девон, хорошая собака!» – звучало как заклинание.

Вроде бы и нет нужды повторять одно и то же сто раз такой умной собаке, но два дня непрерывных похвал сотворили чудо. Его уши приподнялись, грудь распрямилась, еще недавно такой сгорбленный и жалкий он вдруг как бы подрос, теперь кончик его пушистого хвоста смотрел вверх.

Щетка тоже сделала свое дело – черная шерсть Девона так и лоснилась. В глазах заблестели первые озорные искорки. Выглядел он великолепно. Это была просто изумительная собака. Меня нисколько не удивляло, что теперь, когда мы гуляли, из проезжавших мимо нас машин стали высовываться люди, чтобы полюбоваться Девоном, как раньше лабрадорами.

Он, наверное, никогда не получал того, что Джулиус и Стэнли принимали как должное, а именно – внимания, признания достоинств и дружеского общения. Может быть, нам удалось сделать первый шаг к взаимному доверию.

Больше всего на свете бордер-колли ненавидят вынужденное безделье. Им нужно бегать, рыть ямы, пробовать на зуб что ни попадя, все видеть и все знать. Они умны, но если их ничем не занимать, изобретают себе отнюдь не безобидные развлечения. Девон уже научился открывать почти все шкафы и двери, мог вырыть большую яму всего за несколько минут. Если он не находил себе дела по вкусу, то начинал нервничать и раздражаться, а вслед за ним в такое же состояние впадала и моя жена.