По мере того как противостояние разворачивалась, я становился с ним все суровее: приказывал ему сидеть, а если он не подчинялся, бросал к его ногам строгий ошейник.

Если он и после этого отказывался сесть, я клал руку ему на крестец и жал до тех пор, пока он не уступал. Видя наши взаимоотношения, соседи не раз спрашивали: почему собственно меня не удовлетворяют два прекрасных Лабрадора, которые у меня есть? С каждым днем Девон становился все агрессивнее, все чаще отказывался повиноваться. Не здесь ли крылась разгадка того, что с ним случилось когда-то, почему он не прижился у прежних хозяев?

Как-то раз, когда я принуждал его сесть, он зубами схватил меня за руку. Высвободив ее, стукнул его по спине так сильно, что рука у меня заболела. Потом я снова нажал на крестец, а он снова прихватил мою руку. Я опять его стукнул. И только после третьего раза он сел, но сел медленно, затаив обиду. Я тоже не чувствовал удовлетворения – был слишком зол.

Собак своих я раньше не бил, разве что щелкнул когда-нибудь по носу щенка. Но я не мог позволить Девону выиграть этот раунд. Это был бы конец его жизни со мной, а возможно, и с любым другим.

Измотанный и расстроенный я все больше склонялся к тому, чтобы сдаться. Мне ничего не удавалось достичь. Вероятно, мои книги говорили правду: такие собаки, как бордер-колли, далеко не для всех; по-видимому, и не для меня.

На следующее утро после того, как я ударил Девона, – а он не вздрогнул, не уклонился и, кажется, вообще не обратил на это внимания, – я встал в половине седьмого. В это время на улицах обычно мало народа. Было холодное весеннее утро.

Я подал Девону команду «рядом!». Он спокойно прошел рядом несколько шагов и тут же устремился вперед. Просто беда! Даже выполняя команду, пес умудрялся проявить непослушание. Это и восхищало в нем, но это же и раздражало. Я тем не менее похвалил его и нагнулся, чтобы погладить.