В конце концов, мы встали и побрели по тротуару, хотя в растрепанных чувствах, но достаточно прилично и чинно.

Причины таких перемен были вполне очевидны. Девон уразумел, что у него есть вожак, есть кто-то, кого он обязан слушаться. Есть и определенное место в стае. Видимо, это его успокоило. Думаю, он понял и мое обещание, которое я дал по доброй воле с твердым намерением его сдержать: теперь он мог чувствовать и мое одобрение, и мою любовь. Что бы впоследствии не случилось, сейчас у него имелся дом.

Я завоевал его уважение или, во всяком случае, добился послушания; правда, способом, совершенно мне не свойственным. Видимо, скандал помог ему освободиться то ли от старых страхов, то ли от обиды. Наши отношения перешли на новый уровень: он решился поверить мне, а я – дать волю своей любви к нему.

Впрочем, уже этим утром Девон нашел способ показать, что он вовсе не сдался. Наш конфликт принял менее бурные формы, перешел в фазу партизанской войны. По-настоящему, борьба между нами еще только начиналась. Но по крайней мере открытая война закончилась.

После того громкого скандала я мог выводить его без поводка, хотя пока еще выбирал безопасные места для прогулок. Он больше не убегал, не выскакивал на проезжую часть. Не приставал к детям, не гонялся за автобусами, не отказывался подойти, когда я его звал. Не перепрыгивал через ограду, за которой увидел собаку, не пытался раскачать штакетины в нашем заборе. Теперь ему совсем не хотелось оставлять меня.

Наоборот, он неотступно следовал за мной. Как если бы я был пастухом. А возможно, и пастухом, и братом, и товарищем. Он не спускал с меня глаз, старался не выпускать из вида. Зачастую, пока я работал в своем кабинете, Девон находился во внутреннем дворике у окна в мою комнату.

Чтобы общаться с ним, мне хватало жестов и нескольких слов, редко возникала нужда закончить фразу. Он всегда знал, идем ли мы гулять, беру ли я его с собой или оставляю дома, разрешаю ли ему побегать.