Некоторые березки были в два раза выше сосенок. Местность здесь холмистая, и просека то вскарабкивалась на гору, то спускалась в овраг. Мой дом тоже стоял у подошвы холма, а травянистая лужайка круто ползла вверх, где на вершине холма стояла русская баня. Из окна ее открывался красивый вид на загубленное ядовитым заводишком, заросшее по берегам осотом озеро и сосновый бор. Крайние крупные сосны отчетливо выделялись на фоне леса. Чуть правее виднелись кирпичные приземистые корпуса пионерского лагеря «Ленок». Три гигантских вяза у сетчатого забора загораживали спортивную площадку.

С просеки я свернул в лес, наискосок можно было скорее выйти к деревне. Бор был не очень старый и не густой. Старожилы рассказывали, что когда сюда пришли немецкие оккупанты, то буквально через неделю начали планомерно вырубать знаменитый Опухлинский бор. Они привезли механические пилы, заставили местное население работать на лесоповале, быстро организовали распиловку толстых вековых сосен на доски. На станции их грузили на платформы и отправляли в Германию. Немцы уничтожили почти весь лес в округе. До самого изгнания из этих мест они методично пилили и отправляли эшелонами лес в свой ненасытный фатерланд.

Так что теперь лес в округе был молодой. За три с половиной десятка лет после войны сосны высоко поднялись, однако патриаршей могучести в них еще не было. Иногда встречались раскинувшиеся гигантскими шатрами толстые ели, но таких было мало. Под ногами негромко похрустывал мох. Был он здесь и зеленый, и коричневый, и седой. Я уже слышал, что белых грибов поблизости от деревни много не найдешь, а вот сыроежек, волнушек и черных груздей было в избытке. Я, как и все грибники, любил собирать главным образом белые грибы, но бор был что надо. Именно такие сосновые леса с мхами и оврагами любят белые грибы. Недаром их и называют боровиками. Но тут почему-то белые грибы редко попадались.