Шурка оказалась права. Муж поутих быстро. Или ковровая дорожка, или содержимое фарфоровой кружки не дало ему сделать и круга вокруг стола. Так и не справившись с дорожкой, он упал локтями на стол, жалея себя, заговорил трезво:

— Ох, и тварь ты, жена! Ружье ведь… ружье на этой педеле купил бы!

— Успокоился? — Шурка с опаской шагнула к мужу, не сводя с него глаз, нагнулась и отцепила от ноги ковровую дорожку, — вот и хорошо! Полежи! На диванчике тебе постелить?

— Знал бы, к Динкиным деньгам и не подпустил бы! — Вася попытался еще раз стукнуть кулаком по столу, но локти словно приклеились к нему, ни за что не хотели от него оторваться. — У-убью…

— Убей, Васенька! Убей! За то, что для дома старалась?

Шура поторопилась перейти в нападение, снова вызвала на себя гнев. Но она знала, это уже так, остатки его, это слезы по некупленному ружью.

— Знал бы, и тринадцатую тебе не отдал… — Василий позволил жене снять ботинок с одной ноги, подставил вторую, — лучше бы пропил все!

— Обопрись. Тяжело ведь! Еще шажок. Еще… На стекла не наступи. Я тебе завтра фарфор припомню. Ложись, говорю!

Вася сделался совсем послушным, силы у него кончились, но и засыпая, он оставался верен себе:

— Надо было на всю тринадцатую фарфора… и об тебя! Об тебя…

Не купленное из-за Шурки ружье оказалось мелочью по сравнению с тем, что произошло дальше.

Первым взбунтовались охотники из области. Видимо, сговорились, приехали на одной машине, выкинули из нее щенков. Все они оказались пестрыми, один даже получился четырехцветным. Чуть попозднее, когда и поселковые охотники приведут своих ублюдков к Васиному дому, кто-то из них очень обидно скажет: «Всех кобелей поселка сукины дети! Забирай их, Вася, себе! Денежки не забудь вернуть!»

Вася был очень зол на всех. На Динку, нарожавшую ему непородных щенков. На Шурку, которая ни за что не хотела возвращать охотникам деньги, уверявшая всех, что хвосты у щенков все же завьются.