Что же заставляло Макбета предпочитать отдыху в прохладной комнате дома, на мягкой постели, — неподвижное и весьма продолжительное, лежание в лодке, на жаре, во власти комаров, мошек и слепней, и почему первые годы своего житья на хуторе, он не сопровождал меня на рыбалки и лишь позднее сделался рыбаком?

Были ли у него вообще какие-либо разумные основания к этим поездкам, или же, он ездил и ходил за мной по лугам — «просто так», от скуки и от нечего делать (я рыбачил в не охотничье время, — в июне и июле).

Мой Макбет не страдал сплином, и конечно, имел основания ездить на рыбные ловли и сопутствовать мне в лугах, — даже тогда, когда в его присутствии не было нужды.

Основания заключались в том, что Макбет привык ко мне и привязался, как к человеку и своему другу.

Он понял, что охотник и его собака составляют одно целое, друг с другом неразлучны, и куда идет охотник, туда же должна идти и его собака, если она ему предана и его любит.

Этот переход от службы к дружбе совершился естественным порядком и, как люди не сразу отдают другим свою привязанность и дружбу, так и Макбет отдался мне только после продолжительного со мной знакомства, — после того, как изучил меня и ко мне присмотрелся.

Добровольное хождение со мной Макбета мне нравилось, и если случалось бывать в лугах — без Макбета, то искренно жалел, что его нет со мной.

Очевидно, мой кавказский знакомый ошибся: «гороховое пальто» ходит по пятам человека — за «презренные червонцы» — Макбет-же ходил за мной — по любви и чести, совести и дружбе;

С годами, привязанность ко мне Макбета еще более окрепла.

Кроме моей, он не признавал другой власти. К посторонним не ласкался и с другими охотниками, приезжавшими ко мне на хутор, не ходил на охоту даже тогда, когда я приказывал идти с ними.