Окончив работу я вставал из за стола. Макбет тоже поднимался с пола, потягивался и шел со мной окончательно спать в мою комнату. Перед сном, я гладил собаку и ежедневно давал ей кусок белого хлеба, иногда — сухарик, и он принимал эти «мелочи», как мою ласку.

Так начинались и кончались «дни нашей (городской) жизни».

Живя в городе, Макбет пополнял свой лексикон новыми, — «зимними» словами, не имевшими применения на хуторе.

Он подавал мне валенки, малахай, меховые рукавицы, приносил тетеревиные чучела, и вообще «собирал» меня на зимние охоты. По возвращении с охоты, тщательно обнюхивал мои охотничьи пещур и сумку и, если в них бывали тетерева и рябчики, уносил их моей жене, зная, что каждый раз по возвращении домой, я поднесу ей мои трофеи.

Макбет знал приходивших ко мне охотников, — моих знакомых. К одним, — сдержанно ласкался, к другим, — относился безразлично. Зимой, ко мне в город приезжали крестьяне, бывавшие летом у меня на хуторе. Некоторые, — бывали на хуторе всего два-три раза в лето. Имея отличную память, Макбет их узнавал, особо приветливо встречал, считая «нашими», оттуда, с хутора, — где «мы» живем лето и осень.

Так мирно, согласно и спокойно, — Макбет жил со мной до 1917–18 г.г. Происшедшие в эти годы политические события в России изменили условия нашей жизни.

V

Как большая и дружная весенняя вода, когда своевременно ей не дана свобода и не открыты вершники и спуски, — бурно сносит мельницы и плотины, так в 1917–18 г.г., вышедшая из берегов волна народного движения, — прорвала и смыла обветшавшие плотины и устои русской жизни.

Стихийная сила движения вырыла бездну, и в нее упали — кумиры, алтари и троны.

В огне пожаров, на развалинах старого быта, начала строиться загадочная, полная тревог и ожиданий, новая жизнь.