Продал тогда, когда мне казалось, что ни откуда не может быть помощи (я ошибся, помощь была близка: в апреле, я уже оправился от болезни, охотники меня вспомнили и помогли).

Мне казалось, что нет других путей к спасению собаки от холода и голодной смерти, и я думал, — когда у хозяина отнимаются ноги, когда у него холодно, нечего есть самому и нечем кормить собаку, когда приходит конец, — тогда можно все продать: ружье, собаку, и даже — самого себя продать.

И под давлением этой мысли, я продал ружье и собаку, и если не совершил последней продажи, то, может быть, только потому, что не было желающих купить старую больную лошадь, негодную даже «на мясо», и печальный конец казался неизбежным.

Сбылись ли мои надежды на теплую и сытую жизнь Макбета в деревне и как он живет?

На этот вопрос мне тяжело ответить…

В ноябре того же года, новый хозяин моей бывшей собаки зашел ко мне узнать — не осталось ли у меня ружейных патронов.

Патронов у меня не было.

Спросив доволен-ли он Макбетом, я узнал, что собака оказалась «никудышной».

— Летом, я ходил с ней за утками… Найдет утят, сидят у нее под самым рылом, а она их не ловит и не давит! Пришлось каждого стрелять… Патроны стоят денег… Нам ни к чему такие собаки…

— Где же теперь Макбет?

— Он стал худой и злой, — продолжал новый хозяин Макбета. — То мальчишку моего укусит, то на хозяйку ощерит зубы… Блудить начал… Нельзя молоко в сенях оставить… Два куска хорошей свинины слопал. Самой жирной! Я рассердился, ударил его палкой и прикончил…

— А из его шкуры — пошил себе важнеющие рукавицы.

* * *

В 1921 году Казанскую губернию постигло крупное несчастье: засуха и голод. Нечего было есть людям, домашней скотине и собакам. Появился усиленный спрос на кожи и всякую пушнину.

Пушнину требовала заграница. За нее давали большие деньги и она сделалась современным лакомым кусочком.