«Что это? Где я? Что за ерунду несет эта бабуля?» Я попытался что-то спросить у нее, но получилось какое-то мычание. Откушенный, как я узнал позже, и пришитый хирургами язык заполнил весь рот. Получалось, видимо, забавно, судя по реакции лежащих со мной в одной палате людей. Когда медсестры (а их было несколько) заходили ставить очередную порцию уколов, просили меня: «Сережа, скажи что-нибудь». Я, находясь еще в «параллельной жизни», говорил, что требовалось, и веселый здоровый мужской гогот заполнял всю палату, хотя находившиеся в ней солдаты (это была солдатская палата) были далеки от состояния здоровья. Это было одним из развлечений моих сопалатников. Тела большинства из них были буквально разрушены, каждое по-своему. И только умелые руки хирургов сумели собрать то, что осталось, подарив надежду на продолжение жизни. И они продолжали жить, не уставая шутить! Чуть позже я познакомился с историей каждого из них, и моя ситуация с частично оторванной и пришитой ногой, смятым позвоночником и компрессией всех органов, в том числе и мозга, показалась мне не такой уж печальной.

Прошло 2 месяца после выхода из 12-дневной комы, в которую, как оказалось, я попал на Минском шоссе. Такое состояние врачи называют клинической смертью. Я не видел тоннеля. Но я увидел себя… Спустя два месяца. И смотрел на себя, окровавленного и не чувствующего боли, откуда-то сверху (Федя все-таки разбил меня, как я и предсказывал). Мне наконец-то разрешили встать. Кто лежал долго в одной позе, тот понимает: это – событие! Я бы сказал, праздник! Разные бывают праздники, и я уверяю вас, этот – не самый плохой… Борьба у кровати с ортостатическим коллапсом (это когда встаешь и тут же падаешь, теряя сознание), наконец, закончилась моей победой. И я вышел за пределы палаты! Оказывается, меня знал весь этаж, все отделение. Меня ждали и… захлопали в ладоши (конечно, кто мог), когда увидели мое неуверенно раскачивающееся на костылях тело.