Выбивалась из клише лишь одна дамочка, инженер-технолог, которая позже стала секретарем директора предприятия и о которой, уж не знаю насколько обоснованно, ползли разговоры о предосудительной ее связи с начальником. Дама эта ярко красилась, что ей, впрочем, шло; ее волнистые черные волосы свободно рассыпались по плечам; несмотря на очевидные сорок, она была подчеркнуто приветлива и наигранно весела (сейчас я назвала бы это «американской улыбкой»), носила облегающую одежду и явно была довольна собой. Между тем в испытательной лаборатории заводоуправления работала супруга директора завода – женщина из разряда тех, о ком можно сказать, что когда-то они были красивыми. И в свои восемнадцать я задалась вопросом: какие именно дефекты внешности отличают эту невзрачную серую мышь из лаборатории от яркой красавицы из директорской приемной? По сути-то и никакие. Прекрасно сохранившееся моложавое лицо минимум косметики сделал бы не таким отталкивающе скорбным и недовольным, гадкого цвета бежевый форменный халатик прекрасно оживился бы яркой косынкой, а заколотые в стародевический шиньон волосы в свободной прическе могли бы выглядеть так же эффектно, как и у ее соперницы. Но, похоже, эту благонравную и вечно хмурую даму страшно оскорбила бы сама даже мысль о том, что волосы можно покрасить или просто хотя бы чуть свободнее уложить. Да и вообще на том заводе царили странные нравы. Тогда уже появилась редкая по тем временам специальность директора по маркетингу, и из столицы на завод приехал специалист с супругой, которая тоже стала работать в заводоуправлении. Эти двое просто шокировали поначалу местный инженерно-технический бомонд: он появлялся на рабочем месте в малиновом свитере и с пышным каре вместо традиционной «советской» короткой стрижки. Она же ходила на работу в длинных трикотажных платьях, которые великолепно сочетались с ее черными длинными локонами, спускающимися на плечи из-под черепахового гребня. Нашим дамам – искренним сторонницам джинсовых юбок и турецких свитеров, как вполне приличной одежды («все как у людей») – это опять же казалось чем-то вроде верха бестактности.