В Германии того времени среди правящих кругов было принято лгать из самых чистых патриотических убеждений, поскольку целью этой лжи была отмена условий унизительного Версальского мирного договора. По мнению историка Герхарда Вайнберга, начиная с 1919 года среди офицеров рейсхвера и кригсмарине считалось модным изменять присяге, данной Веймарской республике: «Все военные присягали на верность веймарской конституции, но многие при случае быстро забывали о данной клятве верности республиканскому строю».[61] Однако Гитлер лгал не только на политической арене, он лгал также и в личной жизни, поступая так всегда и везде, даже с теми редкими людьми, которые на первый взгляд пользовались его полным доверием. Не было ни единого человека, которому бы Гитлер доверился целиком и полностью. Причем он не сразу показывал это, и многие, верившие фюреру, позднее бывали немало удивлены, обнаружив, что им никогда не доверяли и все это время нагло обманывали.[62]

О том, какое большое значение придавал лжи Адольф Гитлер, свидетельствует весьма интересный пассаж из «Майн кампф» о «развитии человечества». Он прямо написал, что «сознательная ложь, интриги и уловки были первым шагом, сделав который человек стал отличаться от животных». Вначале были «найдены разнообразные хитрости и финты, владение которыми облегчало борьбу за выживание».

Верховный комиссар Лиги наций в Данциге Карл Якоб Бур-кард как никто другой разглядел эту особенность Гитлера: «При тщательном рассмотрении начинаешь сомневаться в том, что понятие "лгун" способно целиком и полностью определить феномен Гитлера. Он может заявить: "Я даю вам слово и сдержу его" и спустя совсем немного времени, возможно даже в тот же день, не колеблясь нарушить его так спокойно, как будто считает все свои обещания пустым сотрясанием воздуха. В качестве альтернативы я предлагаю говорить не "он лжет", а "он источает ложь"».[63] Это заметил и бывший президент Сената Данцига Герман Раушинг: «Всем его словам — грош цена, и его обещания предназначены только для того, чтобы использовать других. В нем нет ничего естественного, даже его любовь к детям и животным — только поза».[64]