Такое многократное длительное повторение одного и того же ката было изнурительным занятием, которое вызывало у меня раздражение, а иногда даже чувство униженности. Много раз я поливал своим потом пыль на полу додзё или на заднем дворе дома моего учителя. Мастер Адзато был очень строг, и я никогда не осмеливался просить о переходе к изучению следующего ката, если он не был уверен, что я усвоил предыдущее ката достаточно хорошо.

Хотя мастеру было уже много лет, он всегда держал спину прямой, как палка. Когда он занимался со мной во дворе, то, надев хакама, всегда садился на балконе дома, а у него за спиной тускло светила лампа. Очень часто я так выматывался во время занятия, что не мог чётко видеть не только мастера, но даже лампу.

После исполнения ката я ждал от мастера Адзато устной оценки. Она всегда была очень краткой. Если ему не нравилось, как я исполнил ката, то он говорил: «Сделай ещё раз» или «Еще чуть-чуть!» Потом ещё немного, ещё чуточку… Пот катился с меня градом. Я валился с ног от усталости. Таким образом мастер давал мне понять, что есть что-то ещё, что нужно выучить и отшлифовать.

Когда, наконец, моё исполнение нравилось мастеру, он говорил только одно слово: «Хорошо!» Это слово выражало у него высочайшую похвалу. Только услышав эту оценку несколько раз, я просил своего учителя позволить мне перейти к изучению нового ката.

В короткие предрассветные часы после завершения занятий мастер Адзато становился совершенно другим человеком. Он начинал размышлять о сути каратэ или, как заботливый отец, расспрашивал меня о работе в школе. Когда ночь заканчивалась, я брал фонарь и отправлялся домой, где меня ожидали подозрительные взгляды подсматривающих соседей.

Я не могу не вспомнить о хорошем друге учителя Адзато – Итосу Ясуцунэ, который тоже принадлежал к сословию сидзоку и тоже был известным мастером каратэ. Иногда я занимался под наблюдением обоих мастеров, Адзато и Итосу, одновременно.