Измена в штатные ситуации не вписывалась, вертолет исчезал в неизвестном направлении…

В дверь постучали, вошел посетитель, и телевизор пришлось выключить.

— Это я, — сипло сообщил красноносый мужик лет пятидесяти. Рожа его была заметно помята.

— Оплатили?

— Закрыто уже. Я вам так отдам, а?

Хозяин кабинета крупными глотками осушил стакан воды, не отрывая взгляда от засиженной голубями крыши противоположного дома.

— Ладно, я выпишу квитанцию.

Окошко выходило на замкнутый двор, посреди которого громоздилось презатейливое сооружение из ржавых мусорных контейнеров.

Мужик помялся у двери, звякнул торбой с пустыми бутылками и, расстегнув драповое пальто, должно быть, помнившее первомайские демонстрации хрущевских времен, принялся шарить по карманам. На стол легло несколько десятков смятых купюр, зазвенели тяжелые монеты.

«Тоже мне, охранники, — думал юрисконсульт, глядя на разборку котов с голубем на помойке. — Карате, фуэте. А президента просрали».

Голубь взмыл, разбрасывая перья. Коты сцепились друг с другом.

«Как в кино», — усмехнулся юрисконсульт, поневоле сравнивая то, что увидел по телевизору, со сценкой на дворе.

Сифонило из всех щелей. Заклеить окошко было некому, спасали войлочные опорки и душегрейка.

— Садитесь, чего стоять. В чем вопрос?

Мужик крякнул, сдернул ленинскую кепку с лысеющей немытой головы и примостился на стуле.

— Того… братана у меня, стало быть, засудили, — вздохнул он. — По сто шестой.

— Кого убил? — зевнул чиновник, доставая из ржавого, незакрывающегося сейфа бланк квитанции.

— Бабу свою, — тяжко вздохнул посетитель и поспешил заверить: — по нечаянности!.. Теперь вот два года исправработ припаяли.

— Присудили.

— Чего?

— Паяют в мастерской.