Как-то, в разговоре с Шебуршиным, во время его визита в НИИ, Фёдоров вскользь коснулся этого вопроса. Генерал отреагировал мгновенно: нет, он не стал задавать никаких вопросов и вообще ушёл от этой темы, но поручил кое-что выяснить о поведении Виктории во время последней экзаменационной сессии в университете. Так и есть! Холодок, возникший между супругами на фоне и вследствие необычайно быстрого продвижения Фёдорова по социальной лестнице, отразился не только на настроениях Виктории, но и на её высказываниях. А это, в свою очередь, могло привлечь, уже привлекало ненужное и даже небезопасное внимание… нет, пока ещё не к делам и служебным заботам молодого академика, но к его личности – безусловно. С этим надо было что-то делать. Делать, пока ситуация ненужного интереса к личности Фёдорова ещё не зашла слишком далеко. Вот тогда и возникла идея посвятить Викторию кое во что. Посвятить и погасить ещё не разгоревшийся пожар интереса к новой в Калининградской области личности, личности, которая хотя и была объективно весьма значимой, не должна была становиться такой в общественном мнении: слишком много стояло на карте. А у страны пока сто ещё не было возможностей для открытого противостояния страны тем силам, которые пествовались вот уже не первую сотню лет.

Вскоре после того визита Шебуршина в НИИ Викторию вызвали в областное управление КГБ, где её принял сам генерал Сорокин (кроме него в дела нового НИИ в самом управлении никто не был посвящён даже на самом поверхностном уровне – хотя бы таком, как у начальника областного управления). Генерал был с Викторией серьёзен,  уважителен и строг. Он сообщил молодой женщине о том, что её муж сделал крупнейшее научное открытие. Такое открытие, весомость которого „побольше, чем у ядерного оружия“. Сказал, что Фёдоров работает в условиях сверхсекретности и, чтобы не повредить ни ему самому, ни руководимому им делу, недопустимо привлекать к нему внимание – ни словом, ни молчанием, ни выражением лица.