Иногда Александр Степанович подшучивал над братом:

"Алеша опять улизнул куда-то в одиночку (вероятно, на любимый им перекат "лопату"), но вернулся с пустыми руками. Жалко было видеть, как он плелся с рыбалки. Очень удивился моему богатому улову. Ему больше ничего не остается, как быть гостем на чужом пиру".

Но уже на другой день - иное:

"Алеша начинает задирать нос. Вот сейчас, войдя в домик, он деланно спокойным голосом сказал: "Запиши шесть лещей!" Как будто я сел писать, чтобы вести счет его жалким трофеям. Надо проверить еще: лещи ли это? Может быть, подлещики!"

Братья Пироговы относились, если так можно выразиться, к рыболовам-созерцателям. Александр

сидел за вахтенным журналом, вспоминая прошедший день:

"...Не поймали ничего... Неуспех наш был возмещен чудесной ночью. Светила в тихой задумчивости луна, плавая по небу в каком-то ярком желтом ореоле. Река спала, и кругом стояла необычайная тишина. Нигде, даже в отдалении, не было слышно свистков или шума пароходов, обычно нарушающих тишину ночную. Суетливые, крикливые чайки (вьюши) где-то исчезли; не было слышно ни одной птички, ни лягушек, ни колокольчика, каждую ночь бренчащего на шее у лошади, бродящей в лугах на другом берегу, - все словно вымерло. В такие минуты безмолвия среди такого необъятного простора как много всего передумаешь: почему-то вспомнится юность, любовь и близкие, родные лица, уже ушедшие из жизни. Грустно и сладостно - покойно на душе..."

И следующие записи:

"...Вечер - любование. Тишь необычайная. Как хорошо у нас теперь на Медвежке в лугах!"

"С утра, как и всю ночь льет дождь, сопровождаемый сильными ветрами. Торчим все время в домике... Ветер свистит. Ока хмурится, неприветливая. Холод. Осенний пейзаж на реке и на небе. Я с утра в валенках. Ну что ж, запасемся терпением и будем ждать красных дней. Чай, не впервые! К вечеру неожиданно ветер затих... Поймали удачно..."