Обе машины успели уехать, а поляна, благодаря стараниям иностранных рабочих, значительно видоизменилась и обрела вполне жилой вид. Гастарбайтеры сноровисто установили на ней семь палаток. Четыре одноместные, две двухместные и еще одну, совсем здоровенную из грубого, заскорузлого, с намертво въевшейся грязью брезента. Холмик обнесли веревочным заграждением, а сами в настоящий момент торопливо дохлебывали из общего котла некое подозрительное, дурно пахнущее варево. Одноместные палатки предназначались Сперанскому, Меньшиковой, Шевченко и мне. Первая из двухместных (голубого цвета) – Залумяну с Сержиком. Вторая (красная) – планировалась под склад археологических находок, а в грязной брезентухе предстояло ютиться «быдлу». Дополнял картину новенький биотуалет. Опять-таки для «элиты». Работягам полагалось справлять нужду в кустах. Кстати, располагался он (сортир то есть) едва ли не в центре поляны. Наверное, чтобы гастарбайтеры украдкой не воспользовались, не осквернили, так сказать!..

Меня, признаться, изрядно коробило столь уничижительное отношение к нашим бывшим соотечественникам, хотя некоторые из них (например, давешний усатый «незалежник») вызывали откровенную неприязнь!!! Не-при-язнь.О, Господи!!! Ведь именно из-за аналогичного чувства я погубил на войне двух собственных подчиненных! Они, несомненно, не заслуживали симпатий, но я не имел права такпоступать! И нет мне теперь покоя!!!

На глаза навернулись горькие слезы, сердце мучительно заныло, окружающая реальность куда-то ускользнула, а передо мной, в багровой мгле, вновь замаячили покойные Лобов с Васюковым: ужасно изуродованные чеченцами, взирающие на своего командира-преступника с немым укором. Не знаю, сколько это продолжалось. Я полностью потерял счет времени, а очнулся от двух криков: одного жалобно-болезненного, второго возмущенно-негодующего. Очередное наваждение исчезло. Утерев ладонью мокрые ресницы, я повернул голову к источнику шума и обнаружил, что у веревочного заграждения творится неладное.