Они вернулись домой. Попробовали повторить все сначала, но теперь Джек отказался брать след. Он улегся на свое место и, положив свою тяжелую голову на передние лапы, ждал дальнейших приказаний. Алексей Иванович, хмурясь и покручивая свои короткие седые усы, ходил из угла в угол. Витя готов был зареветь от досады: Джек не оправдал его надежд! Опечаленная Настасья Петровна молча следила за ними.

— Все-таки надо в милицию заявить…

— Надо…

Шевченко опять принялся расспрашивать ее о подробностях, интересуясь главным образом внешностью незнакомца.

— Я его и разглядеть-то как следует не успела, — отвечала старушка. — Такой… невидный из себя… Правая рука перевязана, нос кривой, глаза впалые, сам худой и в ремнях…

— Сейчас тысячи людей в ремнях, — заметил Алексей Иванович, — а руку он мог и нарочно замотать.

Нет, найти человека по таким приметам в большом городе было мудрено!

Алексей Иванович подошел к окну, из которого выпрыгнул неизвестный, заглянул вниз, как бы измеряя глазами расстояние до земли; затем вторично обследовал клумбу, где явственно виднелись отпечатки двух ног. Но осмотр нового ничего не дал, и Алексей Иванович вернулся со двора еще более помрачневший.

— Обязательно его изловить надо, — бормотал он в усы. — Такую гадину оставь на свободе — сколько напакостит…

— Попробуем по-другому, — сказал он громко и сел к столу. — Зачем он сюда приходил? На завод ему надо, вот зачем. Какой отсюда вывод получается? Получается, что искать его нужно на заводе. А как его там найдешь? Стоп. А это что? Платок. Чей платок? Его, бандита. Значит, по платку его и будем искать.

Алексей Иванович рассуждал как заправский шерлок-холмс. Фуражку он сдвинул на затылок, седые усы его топорщились, лицо покраснело от волнения.

Рассказывали (Витя слышал), что до прихода в клуб служебного собаководства Шевченко работал в уголовном розыске (кем точно, Витя не знал, да это и не имело значения); по возрасту ему уж давно следовало быть на пенсии, — а он вон еще как, решил изловить преступника.