– А в письменной форме, имеется в виду? – вопросительно посмотрели на него внимательные серые глаза соседа напротив.

– Признательное заявление на имя Директора Службы. Покаянное, так сказать, письмо. – Человек в черном костюме, вжикнув молнией лежащей рядом с ним на столе черной же кожаной папки, достал оттуда стандартный лист белой бумаги, на котором пестрели написанные от руки шариковой ручкой аккуратные ровные строчки. – Зачитываю текст. – Курилович положил лист на стол и, по-ученически сложив перед собой руки, начал медленно и отчетливо озвучивать нанесенные на бумагу письмена: – «Я, майор Бутко Михаил Альбертович, настоящим признаю, что, нарушив свой служебный и гражданский долг и данную мной Торжественную присягу, вступил в преступную связь с представителями враждебных, в скобках американских, спецслужб и выдал им ряд сведений, составляющих государственную и военную тайну, чем запятнал свою честь российского офицера и покрыл себя несмываемым позором в глазах моих коллег и товарищей, в чем глубоко и искренне раскаиваюсь. Прошу вас предоставить мне возможность искупить свою вину перед Отечеством в любом виде и в любой форме. Готов к выполнению заданий самой высокой степени сложности и риска. Дата. Подпись».

– И когда он это написал? – снова донесся вопрос с противоположной стороны стола, но на этот раз от бритоголового визави.

– И не было ли это домашней заготовкой, – озвучил невысказанную, но напрашивающуюся вторую часть вопроса Курилович. – Думаю, что нет. У меня, впрочем, как и у моих коллег, ведущих это дело, сложилось стойкое впечатление того, что вчерашнее разоблачение было для Бутко полной неожиданностью. Бумагу же эту он написал где-то примерно часа через два после того, как мы стали с ним работать. Он попросил сделать небольшой перерыв и дать ему немного времени окончательно собраться с мыслями.