– Это, надо полагать, произошло уже после устного признания, – снова послышался мягкий тембр бритоголового, который, после последующего тут же полуподтверждения-полууточнения: «Скажем так... после почти признания», выразительно крякнул: – Понятно.

– Между прочим... – посчитал необходимым добавить человек в черном костюме, – он исписал четыре черновика, пока составил окончательный текст.

– Волновался, видно, – прокомментировал это сообщение товарищ с рабоче-крестьянскими чертами лица.

– Когда волнуются, слог путаный, но живой. А здесь четкость и казенные фразы, – прокомментировал его сосед слева, чьи внешние данные с точки зрения идентификации национальной или социально-классовой принадлежности их носителя предоставляли гораздо больший простор для интерпретаций.

– А он у нас сам по себе хлопец такой... четкий, – подал, наконец, голос Ахаян и посмотрел на все более и более мрачнеющего Минаева. – Да, Гелий Петрович?

– Четкий, – подтвердил Гелий Петрович, – даже чересчур. Я бы все эти заявления... признания... покаяния... использовал по известному назначению. Больше б прока было.

– Эмоции вполне объяснимы. И понятны, – кивнул головой председательствующий начальник. – Но... само предлагаемое решение что-то как-то уж слишком простое. Бесхитростное.

– Зато надежное, – пробурчал Минаев. – Таким людям веры нет. Предал один раз, предаст и другой. При первом же удобном случае. Еще, кстати, неизвестно, какую он сейчас тут с нами игру ведет.

– Для того чтобы развеять любые сомнения относительно его искренности... – после некоторой паузы медленно и снова очень отчетливо произнес Курилович, устремив при этом почему-то свой взгляд в какую-то невидимую для других точку на столе, – Михаил Альбертович предложил... хочу подчеркнуть, предложил сам, по своей инициативе... подтвердить все свои уже данные показания, равно как и отвечать на любые новые вопросы в процессе одновременной синхронной проверки его на полиграфе либо же приняв любое, по нашему усмотрению, психотропное средство.