— Джон.

Голос Марва, где-то у него за спиной. Он подтянул штаны и обернулся.

— Хочу тебе кое-что сказать, Джон.

Джон покосился на начальника охраны, тот коротко кивнул, тогда он подошел к решетке, к металлическим столбам между дверным замком и кирпичной стеной. Он, как всегда, наклонился вперед, обхватив один из прутьев двумя пальцами. И оказался напротив того человека, с которым почти не виделся, но по нескольку раз на день разговаривал — все четыре года.

— Привет.

Такой знакомый голос, приветливый, надежный. Гордый человек с прямой спиной, черные волосы, давно поседевшие, тщательно причесаны — таким Джон себе его и представлял.

— Привет.

У Марва текла слюна, Джон видел, что он старается сосредоточиться, но мышцы лица его не слушаются. Заключенный, которого вот-вот поведут на казнь, должен быть спокоен, лишний страх ни к чему. Наверняка это делается ради охранников, чтобы они сами не струхнули.

— Вот. Это тебе.

Джон увидел, как Марв поднял руку к шее, пошарил неслушающимися пальцами и наконец ухватил то, что искал.

— Мне бы все равно пришлось его снять.

Крест. Для Джона — полная чепуха. А для Марва — все. Два года назад Марв крестился, так же как и многие другие, ждавшие своего срока в этом коридоре.

— Не надо.

Старик стянул серебряную цепочку, обмотал ее вокруг креста и протянул Джону.

— У меня никого нет. Больше отдать некому.

Джон посмотрел на цепочку, которую теперь сжимал в руке, и перевел тревожный взгляд на Вернона Эриксена.

Он никогда не видел у начальника охраны такого выражения лица.

Тот стал весь красный. Пылающее лицо словно судорогой перекосило. А голос звучал слишком громко, слишком властно.

— Откройте камеру восемь!