Надо ли говорить, что работа моя сегодня клеилась уже не так складно, как в предыдущие дни. Точнее сказать, совсем не клеилась. Герои выходили скучные и хмурые, диалоги не складывались, сюжет не вытанцовывался, а мысли, мои собственные мысли, разбредались в самые разные стороны, и если вдруг собирались случайным образом вместе, то место это непременно оказывалось очень и очень далеко от действия моего романа. Итак, сюжетные перипетии моей книги волновали меня сегодня не слишком, а проблемы моих персонажей казались мне чересчур уж мелкими и надуманными. Куда острее передо мной сейчас стояли мои личные проблемы и мои персональные перипетии. Мои собственные вопросы.

И надо сказать, что вопросы, беспрестанно возникавшие в моей го-лове, толпились, давились, наседали, забирались друг на дружку. Их было много. Очень много. Но каждую секунду возникали все новые, и новые, и новые. В чем именно я не прав? В чем именно заключалась моя вчерашняя ошибка? Что, собственно говоря, я сделал не так? Чем именно я так уж перетрудил свои глаза? Тем, что хотел видеть "резко" в течение десяти секунд? Но разве хотеть вредно? Народная молва гласит, что нет. К тому же разве это не нормально? Всякий здоровый человек хочет видеть "резко". И видит. Однако ж от этого у него глаза не лопаются, разве не так? Так. Глаза действительно не лопаются. Тогда в чем же дело? Неужели я просто-напросто ошибся со своей теорией?! Неужели все мои моргания ведут лишь к утомлению глаз и больше ни к чему? Может быть, я всего-навсего лишь исчерпал какой-то скрытый ресурс острого зрения и теперь больше уже никогда не смогу видеть нормально? Неужели я шел по ложному пути? Неужели все, чем я жил эти дни, — не более чем ошибка?

Несмотря на общий минорный лад моего настроения, что-то мне говорило, что ошибка не в этом. Что ошибка в чем-то другом. И что в самом главном я все-таки прав. Что-то вселяло в меня надежду, что-то давало силы и что-то привносило в мою душевную почву ма-лую капельку оптимизма.