Слышала ли она вообще, что я сказал? Не важно; ее страсть заставила меня приглядеться к картинам повнимательнее. Насколько я мог судить, они все были посвящены одной и той же теме: серия пейзажей, связанных общей композицией и стилем, зарисованные в разное время дня и года. Я был уверен, что не знаю, на что смотрю, и все же сама эта уверенность наполнила меня невыразимой грустью, будто меня пронзили в сердце.

- Конечно, конечно. Они очень красивы. - Но я все еще был отвлечен и мне отчаянно нужно было глотнуть чего-нибудь покрепче. - Послушайте, мне кажется, вы не поняли. Минуту назад я был в Нью-йоркском баре и удирал от психа с пистолетом, и вдруг оказался здесь. Я еще раз вас спрашиваю: где это?

- Обозрите картины, - выразилась она несколько ходульно, как свойственно европейцам. Ее рука поднялась и упала, как морская волна. - Они вам ответят.

- Леди, ради всего...

- Прошу вас, - остановила она меня. - Меня зовут Вав. А вас - Вильям?

- Вы сказали - "Вив" - уменьшительное от Вивиан? - Я не был уверен, что правильно расслышал.

- Нет, Вав. - Она произнесла это отчетливо. - Очень старое имя - можно даже сказать, древнее. Слово из иврита, означающее "гвоздь". - Она улыбнулась, и лицо ее раскрылось, как спелая дыня, проливающая ароматный и восхитительный сок. - Я тот гвоздь, что соединяет балки над головой. Я та, что дает приют усталым путникам.

Глядя на это лицо, я должен был засмеяться - другого выбора мне не оставалось. Мне подумалось, что она даже приговоренному преступнику даст возможность почувствовать радость в последние минуты жизни.

- Что ж, кажется, я такой и есть, - признал я. И быстро глянул в окно. - Это же не.., стойте! Это же не может быть Сакре-Кер! Черт, он же в Париже?

- Нет, это он, - сказала она.

- Но этого не может быть? - Я закрыл глаза, потряс головой и снова открыл. Сакре-Кер остался на месте. Не растворился в клубе дыма. - Я теряю рассудок.