Так прошло два года.

На третьем году перестали приходить письма от Алексея. От острого чувства тревоги Вера не находила себе места. На заводе, где работал до ухода на фронт Алексей, и в военкомате, куда она приходила справиться, нет ли каких известий, утешали ее, говорили, что отчаиваться не следует, что на войне часто так бывает — нет-нет человека, а потом вдруг и объявится, но это успокаивало ее мало. Чтобы заглушить щемящую тоску, Вера стала работать еще больше. Она брала внеочередные дежурства, и Джери нередко теперь оставался в квартире на всю ночь. Возвращаясь с ночного дежурства, Вера видела в зеркало утомленные, обведенные темными кругами глаза, в которых застыла печаль, морщинки, которых не было раньше.

Дома за работой она засиживалась нередко далеко за полночь. Так она забывала свое одиночество, свою тоску. Но иногда тяжелые мысли брали свое, и тогда, уронив голову на руки, забыв о работе, которую нужно закончить к утру, она предавалась отчаянию. Приходила в себя оттого, что кто-то тихонько тыкался ей в бок. Джери подходил и носом толкал хозяйку.

До этого Алексей писал часто, подробно описывая военный быт, своих товарищей, их боевые успехи. Письма были для нее большим утешением. Читая их, она словно сама вместе с Алексеем находилась там, среди бойцов, шла с ними в бой и побеждала, переживала все, что переживал он.

Алексей — где-то он теперь? Каждая вещь в доме напоминала его. Он подарил машинку ко дню рождения Веры и радовался ее успехам в машинописи, говоря, что никакое ремесло за плечами не залежится. Даже Джери был частицей Алексея.

У лее появилась привычка разговаривать с Джери. Ей казалось, что она разговаривает с Алексеем. Иногда она забывалась до того, что начинала путать имена. Опомнившись, она поспешно произносила:

— Да нет же! Ты Джери, а не Алеша! Алеша далеко. Но он вернется к нам. Обязательно вернется! Правда, Джери? — А через несколько минут начинала снова: