Неожиданно в приемный покой вошел Макс. Он отстранил санитаров, легко скрутил Кристен, заведя ей руки за спину. Она попыталась сопротивляться, но Макс был слишком силен для нее. Кристен обмякла.

— Успокойся, сестренка, — произнес сострадательно Макс. — Хватит этой ерунды.

Гольдман взял у сестры шприц и медленно подошел к Кристен:

— Кристен, я — доктор Гольдман. Я не причиню тебе боли. Я лишь хочу ввести тебе кое-что, чтобы помочь заснуть.

В то же мгновение Кристен пнула Гольдмана в живот. Макс потерял равновесие и повалился на свою тележку. Медицинские инструменты рассыпались по полу.

Кристен схватила хирургические ножницы.

— Назад! — закричала она и забилась в угол, готовая пронзить любого, кто к ней приблизится. Обстановка в приемном покое накалилась.

— Кристен, — сказал Гольдман, — положи ножницы. Никто не сделает тебе ничего плохого!

Держа перед собой ножницы, Кристен стала покачиваться взад и вперед, напевая:

«Пять, шесть, возьми распятие,

Семь, восемь, не спи-ка лучше допоздна,

Девять, десять, никогда… никогда.»

Кристев заколебалась, так как не могла вспомнить продолжение.

И тут из зала раздался голос:

«… никогда не засыпай снова!»

В приемном покое воцарилось напряженное молчание. Глаза всех обратились к Нэнси Томпсон, стоявшей в дверях. Сейчас это была молодая красивая женщина. Однако белая прядь в её волосах все ещё напоминала о ночном кошмаре на улице Вязов много лет тому назад.

— Кто научил тебя этой песенке? — спросила она.

Глаза Кристен были прикованы к Томпсон.

Нэнси подошла к девочке, взяла из её рук ножниц, и Кристен упала в её объятия, захлебываясь от рыданий.

В тот же день Гольдман и Томпсон обедали в пустынном кафетерии.

— Расскажите мне о детях, — попросила Томпсон.

— Вы увидите их всех завтра, — сказал Гольдман. — В каком-то смысле это… уцелевшие. У всех ужасно нарушен сон. Бессонница, нарколепсия, недержание мочи.