Опьяненный лесным воздухом и обласканный нежарким солнцем, мой ризен тоже рухнул в густую траву, распластался на боку и надолго замер. В первозданной тишине было слышно, как он с наслаждением дышит ароматом доселе неведомых для него трав.

Глядя на своего счастливого друга, я, как бы ставя последнюю точку в споре с самим собой, совершенно отчетливо, обращаясь в никуда сказал — Да! Ради этого стоило нам преодолевать тысячи километров! Стоило! — От моего неожиданного монолога ризен приподнял голову, внимательно и как-то по-особому тепло, посмотрел на меня, отрывисто, утвердительно гавкнул и снова рухнул в траву.

Незаметно и стремительно пролетели дни нашего общения с Уралом. Многого мы, конечно, не успели увидеть, но и того, что увидели, по своей насыщенности и яркости впечатлений, хватало с избытком.

Я уговорил родственников не провожать нас в аэропорт. Во-первых, чтобы не травмировать пса, так как за это время он к ним о очень привязался, а, во-вторых, мне хотелось побыть одному, чтобы осмыслить всё увиденное и пережитое за эти дни…

И на этот раз в салон самолета мы вошли последние. Легко и грациозно взбежав по трапу, мой пес резко остановился и замер в напряженной стойке. Медленно поворачивая голову, он грустным взглядом осмотрел даль.

Там в робких утренних лучах восходящего солнца, чернела зубчатая полоска, так полюбившегося ему уральского леса.

В этот момент, наверное, он всем своим собачьим нутром, чувствовал, что эту красоту он больше не увидит никогда.

Я нежно погладил своего друга потрепал за ухо и тихо сказал: — Пошли! — Он поднял на меня печальную морду, глубоко и грустно вздохнул и решительно повернувшись, юркнул в салон. Как только мы вошли, стюардесса захлопнула бортовую дверь, и трап медленно отъехал от самолета.