Беда свалилась неожиданно. Где-то в начале зимы, я заметил, что мой ризен иногда начинает тянуть заднюю лапу. Отчетливо это проявлялось обычно после сна или беговой нагрузки. Начали лечить. Стало лучше. Рецидивы с лапой стали редкими. Он был резв и активен как всегда. Хотя шел ему уже седьмой год, он не растерял своего азарта. Как и в юности, мог с увлечением мотаться по парку за всем, что движется и летает, а дома — до изнеможения играть со своими любимыми игрушками.

Внешне всё было хорошо. Только иногда, когда наши взгляды встречались, в его умных глазах я видел затаенную грустинку, и от этого мне становилось не по себе. Мы оба чувствовали, что надвигается какая-то большая беда, и инстинктивно тянулись друг к другу.

Часто я, откладывая все свои дела, подолгу возился с ним, или просто сидел рядом, наблюдая как он посапывает, развалясь на своей постели.

Если я работал за письменным столом, он подходил ко мне, клал голову на колени, глубоко, протяжно и грустно вздыхал и надолго замирал, прижавшись к моей ноге. Я медленно и нежно гладил его повторяя: «Ну что ты брат загрустил? Всё хорошо! Скоро лето и начнется твое любимое море!» Он, как бы соглашаясь со мной тихонечко поскуливал и опять грустно вздыхал.

Признаки болезни вновь проявились в конце зимы. Анализы каждый раз становились всё хуже и хуже. Я видел, что порой ему, бывает очень тяжело, но он держался мужественно. Мы оба с ожесточением держались за тонкую нить, соединяющую наши родственные души. Нить, готовую оборваться в любой момент.

Так мы встретили и проводили весну. Последнюю весну в его жизни.

Когда болезнь отступала, он с удовольствием бегал по оврагам и пригоркам, покрытым сочной, ещё не обожженной солнцем зеленью с ярко красными островками крымских маков.