Всё чаще друг мой стал подводить меня к морю.

Оно ещё не прогрелось, и вода была прохладной. Зная его азарт, и опасаясь простуды, я брал его на поводок и уводил снова в парк. Он не сопротивлялся, только иногда, вдруг резко останавливался, поворачивал морду в сторону набегающих волн, жадно втягивал носом прохладный морской воздух и тихонько поскуливал. — Нельзя друг, холодно ещё. Потерпи немного, — говорил я ему и он, вздохнув, послушно следовал за мной.

В июне провели ещё одно об следование. Прогноз был неутешительным. Да и по поведению ризена, я видел, что ему нелегко.

Раньше он не особенно привечал врачей, сейчас же с необычайной готовностью собирался на очередную процедуру в клинику, даже поторапливал меня.

Пока мы шли, он несколько раз забегал вперед, и с надеждой заглядывал мне в глаза, в которых ясно читался вопрос: «Они помогут мне?» Конечно помогут! Обязательно помогут! Всё у нас с тобой будет хорошо! Ведь ты у меня такой умница! — как можно бодрее и ласковее говорил я ему, а у самого в горле застревал комок. Он понимающе и благодарно тёрся об мою ногу и, ускоряя шаг, бежал к врачам…

Вода в море прогрелась. Начался купальный сезон, и его неудержимо тянуло в море.

Однажды, теплым, тихим вечером, когда отдыхающих на берегу практически не было, я привел его на пирс, тот самый пирс, на котором, его когда-то сопливым щенком инструктор учила плавать. Снял ошейник, погладил и оказал: «Ну давай, иди купайся!» Он радостно взвизгнул, подпрыгнул, лизнул меня в щеку и разбежавшись, плюхнулся в воду.

Плавал он медленно и долго. На морде сияло блаженство. Он был в своей любимой стихии и наслаждался ею.

Но это купание оказалось последним. Он, наверное, чувствовал это, потому что долго не хотел выходить из воды. Наконец, вышел, побродил по пляжу и снова медленно зашел в воду, постоял, о чем-то подумал, вернулся на берег и лег на ещё теплую от дневного зноя гальку.