Это была Динго.

Низко опустив голову, она принюхивалась к невидимому следу. Собака была глухой и старой, а уцелевший глаз ее плохо видел даже в ясную погоду. Задняя лапа, словно подвешенная к бедру, висела плетью, но Динго еще находила силу, чтобы устоять против ветра. Она не могла переждать пургу в своем логове. К поселку ее вел голод. Возле круглого валуна, обдуваемого ветром, должен лежать кусок мяса. Его оставляет человек, который живет в ее бывшем доме. Но сегодня мяса нет, и, задрав большую седую голову, собака воет. Воет в тон утихающему ветру, так же выдыхаясь и слабея. Рядом сидит ее единственный большелобый щенок. Он не знает, зачем привела его к поселку мать. Он впервые подошел так близко к человеческому жилью. Его пугают незнакомые запахи. Но он сидит, такой же большой, как старая Динго, только совсем еще не знающий жизни.

Ветер замирает, стелется по склону горы, слизывает легкие пушинки снега.

«Последние порывы, — радуется Кряжев, — теперь с горы, и поселок как на ладони. Чертовски капризная погода. А Пират — молодец. Вывел…»

Нарта быстро скользила под уклон, даже липкий снег не задерживал ее хода, и вдруг вожак круто потянул в сторону. Упряжка рванулась за двумя дикими убегающими собаками. Они черными клубками маячили впереди. Одну Кряжев узнал сразу.

— Динго… А кто же с ней? Вот хитрюга, в кустарник заводит. Там нарта не пройдет. Ниче-го-о… Мы этот лесной островок обойдем. Лево, Пират! Лево!

Расстояние сократилось. Теперь хорошо был виден окрас второй собаки.

— Это ее щен. Красавец… Поймаем… Взять, Пират! Взять!

А снег снова повалил густыми мокрыми хлопьями, собаки заметно сбавили бег. Они проваливались в сугробах, кое-где ползли на брюхе, высунув языки, дышали тяжело, но азарт погони не покидал их.

— Вперед, собачки! Давай! Вот она! Не уйдешь… На трех ногах далеко не ускачешь… Сейчас попадешь под упряжку. Только бы вовремя затормозить нарту, а уж щенка-то я оттащу в сторону. Эх, красавец. Эх, бежит… Легко, свободно, старую не покидает, а мог бы уйти… Э-эх!!