Кряжев уладил конторские дела и весь день готовился.

«Завтра с рассветом выйду, — решил он. — Доберусь. Не велико расстояние. Эх, с нартой бы… Но куда собак? Самого примут ли? Жаль расставаться с четвероногими. Дика возьму. Хоть на материк, а с ним уеду. Остальные пусть живут, как жили».

Ночь прошла быстро. Казалось, только что уснул, а уже рассвет. Будильник надрывается от звона.

Кряжев поднялся, оделся, осмотрел комнату, не забыл ли чего, и вышел, плотнее прикрыв дверь. Солнце не поднялось, но восток озарялся алым светом.

— Ну что, Дик, присядем на дорожку? Сидеть! Сиди, голубчик, сиди! А то умчишься, жди тебя, а мне, брат, спешить надо.

Пес послушно сел рядом, а Кряжев крикнул:

— Шпик! Сонька! Ко мне!

Собаки лениво подходили, Кряжев говорил ласковые слова, гладил их линялую шерсть.

— Эх вы, псины… Скучно без вас будет, скучно. Зато вы отдохнете. Никто вас не поставит в нарту.

— Чингиз! Чингиз! Ну поди сюда, Чингиз!

Чингиз повел рыжими глазами и неохотно пошел на зов.

Дик сидел, как вкопанный, но вдруг ощетинился и пошел на Чингиза. Такой же рослый, чуть длиннее, он нервно подергивал верхней губой, и длинные острые клыки его сверкали белой эмалью.

— Фу, Дик! Фу! Нельзя! — крикнул Кряжев.

Но пса будто подменили. Он ничего не видел, ничего не слышал. Осторожно ступая, надвигался на Чингиза. Шаг, еще шаг. Губа все выше, выше и вот уж обнажились десны, яркие, красные. Дик осторожно ставит лапу вперед, но больше не движется. Чингиз рядом. Он — воплощение непоколебимой силы, лишь правый обломанный клык, наводящий ужас на всю собачью породу острова, сейчас более, чем всегда, обнажился. А большая тяжелая голова замерла на изогнутой бычьей шее. Крепкие лапы с силой гребанули рыхлый снег, и в горле забулькало, заклокотало.

Дик смотрел враждебно, изучающе и злобно. Черные глаза его были неподвижны, как смерть, темны, и непроницаемы, как ночь.