И в этот миг не тронь их, не мешай читать друг друга. Кряжев растерялся: таких водой не разольешь…

Дик замер. Чингиз не уловил в нем страха. Это озадачило. Он медленно, очень медленно отвел налитые кровью глаза, не выдержав напористого дикого взгляда овчарки. Наступила ничья.

Дик осторожно прошел перед носом «великого хана», обнюхал ближний сугроб и оставил визитную карточку: знайте, я вырос.

Все было предусмотрено, продумано, промеряно: и одежда, и карта, и маршрут. Курс был проложен по прямой. А теперь, шагая лесотундрой, Кряжев все более убеждался, что на местности, как и в жизни, не каждая прямая ближе кривой. Тот десяток миль, что был отмерян по меридиану, теперь вытягивался, как трикотаж. То на пути разливалось неучтенное озеро, и надо было обходить, то протока оказывалась не везде перемерзшей, то вдруг кустарник ершился так, что приходилось петлять, как зайцу. Река выписывала такие зигзаги, что не понять, куда течет: то ли на юг, то ли на север, то ли вдоль острова, то ли поперек. Под ногами порой оседал наст, как подгнивший мост, с глухим гулом и неожиданным треском. Стеклянная ледяная корка строгала лыжи, будто они катились по белому широкому наждаку.

— Эдак и половину пути не выдержат, сотрутся, сломаются, — беспокоился Кряжев. — Черт понес меня без нарты…

Долина дышала теплом, сияла под яркими лучами весеннего солнца, все вокруг блестело так, будто на вату накидали новогодних блесток или раскрошили зеркало. В каждом кристаллике, в каждой крупинке снега вспыхивал лучик, каждая грань излучала обжигающий свет. И казалось, что идешь не по зимнему снежному насту, а по раскаленным добела углям.

— Балбес, — ругал себя Кряжев. — Не догадался взять защитные очки. Смотреть невозможно. А еще идти да идти…

Пот ручейками струился по его лицу. Но не только взмокло его тело, намокли лыжи и тяжело тащились за ногой. Весна растопила долину. Под снегом хлюпала вода.