Половина пути еще не была пройдена, а солнце уже падало вниз. Лямки рюкзака резали плечи, а ружье било по ногам. Пот соленым раствором затекал в мелкие трещинки лица, разъедал кожу, застилал воспаленные глаза.

— Да-а, влип я. А если дунет ветер…

Он с опаской глянул вверх. Высоко, высоко в необъятной лазури тянулись нити перистых облаков.

— Альтокумулюс или как их там? — начал вспоминать Кряжев курсовую латынь по метеорологии. — Это к устойчивой погоде. Можно не трусить, во всяком случае на сутки. Давай-ка перекусим, Дик! А то еще когда придется…

Дик понимающе поглядел на хозяина, потерся о кожаный сапог. Кряжев выбрал место посуше, сел на солнцепеке. Под яром струилась открытая излучина реки. Две уточки, прибившись к противоположному берегу, что-то искали в воде… На проталине зеленел прошлогодний брусничник, под кустом рябины цвели маленькие нежные цветы.

— Черт возьми! Цветы и снег… Видишь, Дик, чудеса природы? Эх ты, дремлешь уже! Утомился! Мне бы твои четыре ноги… На-ка вот, подрубай!

Кряжев открыл охотничьим ножом банку тушенки и вывалил перед носом собаки. Себе вскрыл вторую и, доставая содержимое ножом, начал с аппетитом есть.

Откуда-то с высоты доносилась с детства знакомая трель.

— Жаворонок, — поразился Кряжев. — Ну дела-а… И бабочка. Вот она. Каких-то десяток километров отошел от океана, а уже другой климат. Давно я не видел, как распускаются почки, зацветают цветы… Не вдыхал лесного живительного воздуха. Море, море, море.

Кряжев поднялся, кинул на плечо вещмешок, стал на лыжи, шагнул и остановился. Даже не треск, а едва слышный щелчок, будто кто стрельнул из малопульки — и лыжина обломилась.

— Эх, когда теперь дохромаю?

Солнце погрузилось в темную полосу на горизонте, небо стало серым, однотонным. Повеяло холодком. Стемнело.

Кряжев прикрывает воспаленные глаза, считает шаги: раз, два, три… С закрытыми глазами легче.