– Писем и передач от родных и близких можете не дожидаться, – продолжал монотонный голос полковника. – Бесполезно. Ваши сын и дочь переживут такой позор в школе, что отрекутся от отца, как в сталинские времена. Жена поспешит завести себе любовника, дабы доказать всем вокруг, что с ней-то как раз все в порядке. Будет лежать на чужой волосатой груди и, расслабленно дымя сигареткой, исповедоваться своему хахалю: «Знаешь, в последнее время я замечала за своим мужем некоторые странности». А отец… – Полковник бегло заглянул в тоненькую папку, лежавшую перед ним, – а отец ваш, скорее всего, окажется в реанимационном отделении, куда доставят его со вторым инфарктом. Уж он-то и словечка не проронит по поводу сына. Разве что шепнет перед смертью, что видеть его больше не желает. Даже на собственной могиле.

Шадуре срочно захотелось что-нибудь сказать, но в голову не пришло ничего, кроме расхожей фразы о желании искупить вину перед Родиной кровью. Такое пожелание могло быть истолковано собеседником слишком буквально. Поэтому Шадура просто беззвучно открыл и закрыл рот, сделавшись похожим на сома, вытащенного из воды.

– Что, не нравится вам такая перспектива, Василий Петрович? – насмешливо осведомился полковник.

– Нет! – Шадура замотал головой так отчаянно, что отвисшие щеки его затрепетали.

– А знаете, ведь еще не все потеряно…

– Правда?

– Станет вас офицер ФСБ обманывать! – Полковник осклабился. Стеклышки его очков лукаво засверкали.

– Я на все готов! – Шадура схватился обеими руками за грудь, сминая ткань рубахи.

– Стало быть, живет еще в наших людях дух патриотизма?

– Живет! – Подтверждением тому был энергичнейший кивок. Вложи в него Шадура чуточку больше рвения, и сидеть бы ему без головы.