– А ты бросай все и поезжай жить в деревню, – насмешливо предложил хозяину кабинета Эдичка. – Кислорода там – хоть задним местом вдыхай! Пасеку заведешь, корову, самогонный аппарат… Здоровый цвет лица до самой смерти обеспечен… Приблизительно на шестидесятом году жизни.

Несмотря на то что ноги он водрузил на письменный стол, никакого сходства с американским шерифом у него от этого не появилось. Американские шерифы не сидят в кабинетах в чем мать родила, а на Эдичке не было ничего, кроме относительно свежих носков, православного крестика на золотой цепочке и браслета изящных часиков. Пробор разделял его черную голову на две равные половины. Словно однажды брюнета наотмашь рубанули саблей, но потом по неизвестной причине пожалели, воскресили и оставили жить дальше. Зачем? Для какой такой цели? Шут его знает. Ни сам Эдичка, ни его многочисленные знакомые никогда об этом не задумывались.

Депутат Шадура просто полюбовался его телом, слегка серебрящимся в темноте, и самодовольно пробасил:

– Мы и здесь поживем на славу! Я не Пушкин какой-нибудь, чтобы заживо хоронить себя в деревне. Главное – все время находиться на острие событий, Эдичка. Тогда бодрость духа, крепость тела и ясность ума обеспечены на долгие годы. – Хлопнув себя по ляжке так порывисто, будто там пристроился целый комариный выводок, Шадура неожиданно предложил: – Иди ко мне, мальчик мой. У меня не так много свободного времени, чтобы терять его понапрасну.

– Сначала хочу выпить, – манерно провозгласил Эдичка, убирая ноги со стола. При этом на пол полетели какие-то бумаги, которые он не потрудился поднять. Законотворческая деятельность хозяина кабинета не внушала ему ни малейшего благоговения.

– Еще фруктовой? – осведомился Шадура, прихватив со стола пустую бутылку из-под водки.

– Нет – отказался Эдичка. – Предпочитаю что-нибудь покрепче.