Петь он давно перестал, было не до песен. Початая бутылка жгла руки. Он открыл глаза, вздрогнул, горлышко дернулось перед самым ртом, скользнуло по губам и уперлось в подбородок. В нескольких метрах от него на дороге стояли два волка и в упор разглядывали его. Человек икнул, снова закрыл и открыл глаза. Не мерещилось — волки так и стояли перед ним на дороге. Первое, что захотелось сделать, — швырнуть бутылку в волков. Бутылка была одна, а волков — два.

— К-кыш! Прочь, окаянные! — все еще надеялся — волки ему мерещатся. Чертей-то с перепоя видывать приходилось!

Холодно-холодно сделалось за воротником, зубы выбили быструю дробь. Не черти — волки были перед ним на дороге, а ружья он с собой не взял. Прямо на полу ватника булькало содержимое бутылки, он не замечал этого, больше и больше цепенел от леденящего страха.

Волки не двигались, казались неживыми, так и стояли перед ним. Пустая бутылка выпала из рук, мягко шлепнулась в снег, и от этого шлепка он вздрогнул, почудилось, волки начали драть его, слышал треск ватника от крепких зубов. Одно-единственное слово глухо понеслось по лесу:

— Ма-ама! Ма-ама!

Волки отскочили на край дороги, замерли снова, и пока один из них издавал по собачьи «р-рр!», хозяин сторожки прыгнул на осину, обеими руками обхватил ее, резво, по-молодому полез по скользкому стволу вверх. Ноги и руки сами находили на стволе сучки, рывками дергалось тело. Волки, по-собачьи лая, бросились к осине одновременно. Волчица, она была поменьше, прыгнула и достала подшитый валенок. Волк тоже прыгнул, вцепился в ватные брюки пониже ремня, несколько секунд не разжимал зубы.

— Ма-ма! Ма-ама! — жалобно неслось по лесу. Волк разжал зубы, упал на четыре лапы.

Чапа, захлебываясь от собственного лая, отдыхала от высоких прыжков. Хозяин сторожки забирался по стволу выше и выше. Бим не лаял — злобно рычал. Каждый заживший нарывчик он снова чувствовал на своем теле.