Собаки долго не могли успокоиться. Первым пришел в себя хозяин сторожки. Не сразу, но до него все-таки дошло — волки не лают. Он, наконец, понял, кто загнал его на осину:

— А-аа! Сволочи! В другой раз картечь не перепутаю! А-аа!

Не обращая внимания на крики сверху, собаки подошли к рюкзаку.

Ткань оказалась крепкой, но запахи из рюкзака до раздражения щекотали ноздри. Пахло чем-то забытым. Бим и Чапа долго тащили рюкзак в разные стороны, и ткань не выдержала, с треском лопнула. На снег посыпались белые булки, буханки хлеба, сверточки и свертки. Палку колбасы разорвали с двух сторон, Биму достался кусок побольше. Через несколько секунд колбасы не стало.

— Уу! Твари! Посчитаемся ужо!

Собаки перестали смотреть на осину. Свертков на снегу было много. Прямо с бумагой Чапа ела халву, Бим расправлялся с сыром. Все было свежее, вкусное.

— Убью! Все равно убью, гады! Пе-ерестреляю!

Чапа проглотила липкую халву, подошла к осине, подняла морду на крик, встала на задние лапы и поцарапала ствол. Крик прекратился, сверху упал сломанный сучок. Чапа несколько раз тявкнула и вернулась к сосновому пню.

В лесу стало совсем темно, далеко на дороге вспыхнули тракторные фары, звук мотора насторожил собак. Убегать от разодранного рюкзака им не хотелось, на снегу дожидалось их еще много вкусного. Крик с вершины осины их не пугал, не портил им аппетита.

— Аа-а! Аа-а! Лю-юди! — человек на осине пытался перекричать шум дизеля.

Пришлось отбежать в темноту, лечь. Трактор не остановился, протарахтел рядом, а сучок, сброшенный на дорогу, не привлек внимания тракториста. Бим и Чапа снова вернулись к пню, тщательно обнюхивали теперь каждый сверток, ели с разбором.

Скрип полозьев насторожил собак. Скрип приближался, слышался людской говор. Есть больше не хотелось, но все равно оставлять добро было жалко.

— А-а! Помогите! Люди добрые, помогите! — голос с осины хотя и просил о помощи, но он осмелел, сделался несмолкаемым.