«Ты, Бернар, хуже кюре!» — шутили порой в бараке. Я же не имел права противиться этой дружбе, поскольку он раз и навсегда решил, что я его друг, и выбрал меня, чтобы поведать мне о своей жизни, что и делал чуть ли не каждый день, заканчивая очередное излияние обязательным: «Ты-то меня понимаешь! Какое счастье, что ты со мной, Жерве!» Под тем предлогом, что я не получаю посылок, он делился со мной своими. Властно совал мне в карманы сигареты, шоколад. За два года не наберется и двух свободных часов, когда бы я мог уединиться и насладиться одиночеством. Я курил табак Бернара, носил кальсоны Бернара, был пленником Бернара. А когда Бернар решил бежать, он, ясное дело, потащил за собой и меня. «Со мной тебе нечего бояться, мой маленький Жерве!» И самое поразительное — он был прав. В самый разгар зимы мы прошагали пол-Германии, перешли границу, и все без сучка без задоринки. А теперь вот подъезжали к Лиону — грязные, заросшие, оборванные, похожие на бродяг, но живые и невредимые. Бернар ликовал. Что до меня…

Я уселся на мешок и машинально пошарил в кармане. Но сигареты давно кончились. Наскреб несколько крошек табака и принялся сосать их; в это время вагон въезжал на поворотный круг. На фоне люка смутно белело лицо Бернара. Возможно ли? Неужто мы и впрямь расстанемся? Достанет ли у меня наконец сил жить одному, по собственному разумению, как полагается мужчине?

— Взгляни-ка! — крикнул Бернар. Я послушно встал. — Видишь?.. Это Лион.

Мы обогнали эшелон с пушками и медленно продвигались вперед в сырой темноте, звуки разносились далеко вокруг и отдавались слабым эхом.

— Нам надо добраться до бульвара Жана Жореса, — объяснил Бернар.

Мне были знакомы мельчайшие модуляции его голоса, и я без труда ощутил переполнявшую его радость.

— Жерве, — вновь заговорил он, — давай без шуток. Ты пойдешь со мной, да?

— Нет.

— Но тебя же, дубина ты этакая, сцапают еще до рассвета. Я ведь тебя знаю.

— Пусть я не такой шустрый, как ты, но, будь уверен, выкарабкаюсь.