Старуха принесла кастрюлю брусничной водки. Милютин выпил. Старик пить отказался.

— Кушай, кушай, — сказал старик.

Старуха достала плошку с медвежьим салом и зажгла ее. Тусклый свет заполнил зимовье. От плошки она прикурила свою трубку, такую же черную и обкуренную, как у старика.

«Как, должно быть, одиноко зимой этой семье манси», — подумал Милютин.

Старик курил трубку. Старуха тоже курила трубку. В печи хрустели дрова.

— Теловек! — сказал старый манси. — Протай мне сопаку.

— Нет, — ответил Милютин. — Эта собака не продается, отец.

— Зачем тепе сопака? — покачиваясь, продолжал манси.

— Зачем? Зачем… Не могу я тебе это сказать, отец.

— Теловек! Зачем тепе в гороте сопака? Я путу стесь умирать, она путет стесь умирать, — протай мне сопаку!

— Нет, отец.

— Тай вотки! — сказал манси жене. Старуха поставила на стол еще кастрюлю и блюдо с мясом.

Урман взглянул на блюдо и подошел ближе. Милютин нежно обнял его за шею.

— Ни за что не отдам. Нет у меня никакого города. Никого нет. Только Урман. Не отдам.

Милютин впервые сказал о себе так много.

У него, действительно, не было никого. Родители давно умерли. Жена бросила его квартиру со стеллажами, набитыми разноцветными камнями, и ушла.

Кончался полевой сезон, и его товарищи разъезжались по домам, а он устраивался в новую экспедицию, и так уже много лет.

То ли он отвык от прежней жизни, то ли привык к новой, но все считал правильным и нестрашным. Тайга теперь не та, что была раньше. Ее обживают. Но даже там, где жизнь человеческая еще не коснулась тайги, он не испытывал одиночества. С ним был Урман.

С такой собакой жизнь была проще и надежнее.