…Старик взял со стола кусок мяса и бросил его собаке.

— Он не ест из чужих рук, — сказал Милютин. — Не корми его, не надо.

— Правильный сопака, — с уважением сказал старик. — Семь шкур даю за него — проташь?

— Нет, отец.

Манси сплюнул и вышел из избы.

Старуха кинулась к Милютину и жарко зашептала:

— Турной тфоя голофа! Сопака ходит пурунтук, пелка, сополь, а ты ее на метфеть! Он знает сопака. Он люпит сопака. Он не спортит сопака. Ты спортишь сопака.

— Не шуми, бабка, — твердо сказал Милютин. — Завтра я уйду отсюда. Мне надо работать. Покажи, где я могу лечь.

— Фон лошись. Угол лошись.

Милютин постелил себе, где указала старуха. Урман улегся у него в ногах, и Милютин накрыл его шкурой.

…Милютин крепко спал, когда вошел старый манси. Урман поднял голову и посмотрел на старика. Манси бесшумно подошел к нему и поставил перед мордой миску. И так же бесшумно отошел, сел за стол и раскурил трубку. Старуха полезла на печь набивать патроны.

Урман заглянул в миску, и вдруг что-то резкое ударило ему в нос. Запах был силен, знаком и незнаком. Урман поднялся на лапы. Принюхался к миске. То, что было в ней, пахло по-разному. Медвежьим салом, кабаргой, «собачьей травой».

Но не эти запахи подняли его на лапы.

То, что было в миске, источало запах суки.

Резкий, пьянительный запах вспорол память, обнажив душные ночи, белый оскал морд и веселый хоровод забегающих в хвост друг другу окрестных собак.

Урман схватил кусок того, что было в миске.

Милютин проснулся поздно, с больной головой. Вчера он выпил много брусничной водки. Урман лежал у печи и смотрел, как Милютин одевается.

— Что же ты меня не разбудил? — обидчиво сказал ему Милютин. Собака завиляла хвостом.

Милютин натянул сапоги, надел рюкзак, перекинул через плечо ружье и сказал: