А в августе того же года, вспомнил Риальто, семилетнюю племянницу Айзека Канаана похитили с площадки для игр всего лишь в одном квартале от дома.

И лишь в декабре ее истерзанное тельце нашли на могильном камне Голливудского кладбища.

О том, когда именно Кении Гоч начал носить красные платья и сандалии из крокодиловой кожи и именовать себя Гарриэт Ларю, никаких данных не было.

Сидя в кресле, Риальто устал и страшно соскучился. А может, этот ублюдок не проснется до самой смерти, подумал он. Подавшись чуть ближе к больничной койке, он увидел, что из-под подушки высовывается лист розовой бумаги. Будучи человеком по природе своей любопытным и к тому же не зная, чем заняться, он осторожно ухватил край листа двумя пальцами и вытащил конверт того типа, в каких рассылают поздравительные открытки… что и имело место в действительности. Поздравительная открытка с приторно-сладким лесным пейзажем на глянцевой стороне и с какими-то птичками по всему полю на тыльной, и тут же обязательный сентиментальный стишок, и тут же фраза, вписанная красными чернилами: "Я люблю тебя, но мне страшно". И подпись – "Пуч".

Риальто, подавшись вперед всем телом, придвинул кресло еще ближе к постели.

– Эй, парень, как дела? – тихо и мягко сказал он.

А когда ответа не последовало, он привстал в кресле и перегнулся через спящего, стараясь еще раз заглянуть ему в лицо, чтобы понять, не дрогнули ли его черты. Парень лежал, скорчившись, – так, бывает, убирают голову в плечи воины на поле боя, чтобы смерть ненароком не избрала самого рослого.

– Дела на нуле, – сам себе сказал Риальто.

От усилия, только что проделанного, у него несколько закружилась голова и он уперся рукой о край матраса – той рукой, в которой по-прежнему держал конверт и открытку.

Кении Гоч издал тихий звук, который мог быть и судорожным вздохом, и стоном.

– Послушай, парень, ты меня, наверное, не помнишь. Но мы с тобой разок-другой сталкивались на перекрестке Голливудского и Виноградной.