Ошейник Кардану не понравился. Пока мы шли к прокосу, он несколько раз попытался его стащить через голову. От этих попыток длинная шерсть на собачьей шее намоталась на шипы, еще надежней посадив на «строгач» будущую грозу перепелиных выводков. Вопреки ожиданиям инструменты дрессировки, на которые было возложено столько надежд, не придали нашей собаке желанных качеств. Кардан, низко наклонив голову, безразлично плелся немного впереди развернутой плотной шеренги охотников. Уши его уныло волоклись по земле, как знамена поверженных армий, а белый капроновый шнур, словно змей-дистрофик, рывками продирался сквозь стерню и сухие комья земли. Перепела на подходе смолкали, затаивались намертво. К середине поля еще никто из нас не имел счастья пальнуть по поднявшемуся комочку жира в перьях.

Тишина сопровождала нашу мрачную процессию. Никто не смел позволить себе высказать мысли вслух, хотя было ясно, что мысли эти уже подступают к выходу, выпирают на лицах, придавая им то удивленное, то злорадное выражение.

На Кардана не действовали никакие команды — ни на английском языке, ни на матерном. Натяжение шнура воспринималось им как старым мерином — он останавливался. Осужденные на смертную казнь идут к эшафоту более бодрым шагом. Я весь ушел в процесс.

— Вперед, вправо, на голос птицы, ищи, ищи, ищи.

Старания были напрасны. Ни вскидывание ружья, ни энергичные забегания, ни другие способы как-то стимулировать печального спаниеля не помогали.

Лаской надо, лаской, вдруг подумалось мне, надо успокоить собаку, дать ей понять, что она тут для охоты и все так же любима, несмотря ни на что.

Нежные слова с поглаживаниями дали желанный результат. Кардан повеселел, завилял хвостиком, перешел на рысь. Но был и побочный эффект — бегая взад-вперед, собака наматывала шнур на ноги охотников, затягивая неимоверные узлы.