Я все это понимал. Но от старых привычек трудно избавиться, а я никогда не умел смотреть на ценную вещь, не пытаясь прикинуть, как бы изъять ее у законного владельца. Картина была в массивной деревянной раме с позолотой, и я начал взвешивать, что лучше — вырезать холст или стянуть ее целиком, с рамой и всем прочим.

Я деловито обдумывал грандиозную кражу, когда портье за конторкой поинтересовался, не может ли он мне чем-то помочь.

— Извините, — откликнулся я. — Загляделся на картину.

— Наш талисман, — пояснил портье.

Это был человек лет пятидесяти, в темно-зеленой шелковой рубашке с мягким воротничком и узким галстуком с бирюзовым зажимом. Черные волосы, свидетельствующие о применении снадобья «Только для мужчин», бачки большей длины, чем требовала мода. Он был чисто выбрит, но почему-то казалось, что он непременно должен носить усы, причем обязательно напомаженные.

— Работа бедолаги Эдди Хорвата, — продолжил он. — Его смерть — это такая потеря… и такая насмешка судьбы.

— Он умер в ресторане, не так ли?

— Да, у нас за углом. Эдди соблюдал самую страшную на свете диету — жил на чизбургерах, кока-коле и пончиках. А потом один врач убедил его изменить образ жизни, и он превратился в фанатика здоровой пищи.

— Она не пошла ему впрок?

— Я не заметил никакой разницы, разве что он немного зациклился на этой теме, как все новообращенные. Не сомневаюсь, он бы справился с этим, только вот не успел. Умер за обеденным столом, подавившись куском тофу.

— Какой кошмар.

— Питаться этой дрянью — уже кошмар. А помереть от нее — просто ужас. Но живопись Эдди навсегда связала нас с паддингтонским медведем: сейчас уже думают, что мы назвали отель в его честь.

— Но отель появился раньше?