Позади нее, как позже сказал мне полицейский следователь, стояла группа «молодых черных мужчин» – вездесущая горстка полуобразованных местных жителей в линялых джинсах, золотых цепях и больших куртках, из тех крутых парней, которых до смерти боятся белые представители среднего класса, которых до смерти боюсь я: ожесточенные убийцы со злыми голосами. Я постоянно твердил Лиз, чтобы она не возвращалась домой поздно. Она стояла на углу, незаметная в своем шерстяном плаще, и, возможно, мучилась одышкой и тяжестью внизу живота. И наверняка, зная доброту Лиз, думала о своей подруге, которая в этот момент лежала в больничной палате, глядя в потолок и гадая, не суждена ли ей медленная и мучительная смерть от рака. Точно известно, что, пока Лиз ждала сигнала светофора, серебристый «БМВ» с затемненными стеклами – в моих кошмарах он предстает как обтекаемая фантастическая машина смерти, бесшумно скользящая по мокрым пустынным улицам с разноцветными огнями, пробегающими по темному ветровому стеклу, – остановился у тротуара. Кто-то просунул в окно короткий металлический ствол полуавтоматического пистолета калибра девять миллиметров и начал стрелять. Такая сцена в нашем обществе перестала быть чем-то необычным: дети, пытающиеся укрыться, вопли, резкие хлопки выстрелов, разлетающееся стекло, приближающиеся звуки сирены. Лиз оказалась посреди всего этого.

Я миллион раз пытался представить себе выражение, которое появилось в ту секунду у Лиз на лице. Я воображал, как отважно заслоняю ее собой, я перебирал всевозможные варианты событий, в том числе и такой, когда она опускает голову, чтобы поискать в сумочке жетон подземки, наклоняет ее достаточно, чтобы пули пролетели в четверти дюйма от ее виска. Представлял я и такой вариант, когда она резко нагибалась, успешно пытаясь спасти ребенка, и такой, когда она, раненная, с поспешной практичностью успевала дать знать кому-то из свидетелей, что беременна и что ребенка надо спасать в первую очередь.