В ответ я рассказал ему о моем книжном воришке, который специализировался исключительно на библиотеках. Уолли был потрясен.

— Воровал из библиотек? Ты хочешь сказать, есть люди, которые занимаются этим?

— Есть люди, которые тащат все подряд, — сказал я. — Откуда угодно и что угодно.

— Ну и жизнь! — вздохнул он.

Я закончил пробежку, сделал небольшую разминку, вернулся пешком домой, на угол Семьдесят первой и Вест-Энда. Там разделся, принял душ, еще немного помахал руками и растянулся на диване. И закрыл глаза, так, на минутку.

Затем поднялся, заглянул в записную книжку, нашел два номера телефона и набрал первый. На этот звонок никто не ответил. На второй ответили где-то на третьем звонке, и я коротко переговорил с одним человеком, тем, кто снял трубку. Затем снова набрал первый номер. Телефон прогудел, наверное, дюжину раз подряд, но трубку так никто и не снял. Дюжина звонков занимает примерно минуту, но, когда звонишь сам, кажется, что дольше, а когда звонят тебе и ты не снимаешь трубку, минута эта превращается часа в полтора.

Что ж, прекрасно, пока все идет по плану.

Затем пришлось выбирать между коричневым и синим костюмами, и я остановил свой выбор на синем. Я почти всегда решаю в пользу именно синего костюма, вот почему, наверное, коричневый до сих пор в отличном состоянии, а широкие лацканы пиджака снова успели войти в моду.

Я надел голубой оксфордский батник и выбрал к нему полосатый галстук. В таком наряде любой англичанин принял бы меня за уволенного со службы офицера какого-нибудь престижного полка. Американец воспринял бы его как знак искренности намерений и общей добропорядочности. Узел на галстуке удалось завязать с первого раза, и я воспринял это как доброе предзнаменование.

Темно-синие носки, черные кожаные мокасины на тонкой подошве. Они, конечно, не такие удобные, как кроссовки, зато более традиционны и не так бросаются в глаза.