Я дал лысеющему водителю адрес на Пятой Авеню, между Семьдесят шестой и Семьдесят первой улицами. Мы проехали через Центральный парк, по Шестьдесят пятой, и, пока он болтал о бейсболе и террористах, я наблюдал за бегунами, набирающими свои мили перед марафоном. Они, что называется, дурью маялись, в то время как я ехал на работу. Какой легкомысленной тратой времени казалось мне сейчас их поведение.

Я велел остановиться в полуквартале от нужного мне дома, расплатился, дал на чай, вышел из машины и двинулся вперед. Затем перешел Пятую Авеню и смешался с толпой на автобусной остановке, чтобы как следует рассмотреть «неприступную крепость».

Потому как вряд ли это можно было назвать иначе. Это был массивный каменный жилой дом, построенный где-то в промежутке между двумя мировыми войнами и высившийся над парком во все свои двадцать два этажа. Архитектор окрестил свое детище «Шарлемань»,

Время от времени я читал или слышал о каком-нибудь интересном для меня персонаже, ну, допустим, нумизмате, и включал его имя в свое досье, так, на всякий случай. И затем непременно оказывалось, что проживает он в «Шарлемане», и тогда я вычеркивал его из досье, потому как это было равнозначно тому, что все свои ценности он хранит в банковском сейфе. В «Шарлемане» был привратник, и консьерж, и лифтер, а в лифтах были установлены телекамеры. Другие аналогичные устройства позволяли следить за тем, что творится у служебного входа, на лестничных клетках и еще бог знает где, а у консьержа, сидевшего за столом, имелась специальная приборная доска сразу с шестью или восемью экранами, на которых он мог видеть (и видел), что творится в подведомственном ему здании.

Автобус подошел и уехал, увозя с собой большую часть моих случайных соседей по остановке. Красный свет светофора погас, загорелся зеленый. Я покрепче ухватил ручку своего кейса с инструментами и перешел улицу.

Привратник в «Шарлемане» походил на опереточного швейцара. Золотого шитья на мундире не меньше, чем у какого-нибудь эквадорского адмирала и примерно столько же напыщенности. Он оглядел меня с головы до пят, и, похоже, зрелище это не произвело на него ни малейшего впечатления.