Ну и разумеется, он не поверил мне на слово. Подвел меня к консьержу, а сам остался рядом — на тот случай, если вдруг у меня возникнут разногласия с этим почтенным джентльменом. Консьерж связался по домофону с Ондердонком, убедился, что меня действительно ждут, и передал на попечение лифтеру, который и вознес меня на пятьдесят ярдов ближе к небесам. В лифте и вправду оказалась телекамера, и я старался не смотреть в нее и одновременно делал вид, что вовсе не избегаю смотреть в нее, и старался выглядеть как можно естественней и беззаботнее, словно девица, вышедшая первый день работать официанткой без лифчика. Лифт был отделан палисандровым деревом и плюшем, разными начищенными медными штучками, а под ногами расстилался ковер цвета бургундского. Немало семей в Нью-Йорке жили в куда менее комфортабельных помещениях, и все равно, выйдя из него, я испытал облегчение.

Что сделал на шестнадцатом этаже, где лифтер указал на нужную дверь и ждал, пока мне ее не откроют. Приоткрылась она всего на пару дюймов — мешала цепочка, — но и этого оказалось достаточно. Ондердонк увидел меня и улыбнулся.

— А, мистер Роденбарр, — сказал он и зазвенел цепочкой, — рад вас видеть. — А потом сказал: — Спасибо, Эдуардо. — И только тогда двери лифта закрылись, и клетка поползла вниз. — Что-то я сегодня совсем неуклюжий, — заметил Ондердонк. — Ага, наконец-то! — И он снял цепочку и распахнул дверь. — Прошу вас, мистер Роденбарр, входите. Сюда, пожалуйста… Что, на улице так же хорошо, как и днем? И скажите мне, что будете пить. А может, кофе? Я как раз сварил целый кофейник.